vlaad_len (vlaad_len) wrote in zampolit_ru,
vlaad_len
vlaad_len
zampolit_ru

Крах СССР — неизжитая травма отечественных левых интеллектуалов



Крах СССР стал родовой травмой для всех, кто не согласен с губительной для России логикой капитализма. На проигрышах нужно учиться — но плохо дело, если они вызывают сковывающий мысль и дело страх, отчаяние. Травму пытаются преодолеть, доказав, что никакого социализма в СССР и не было, а значит, его опыт не должен довлеть над живыми. Но так ли это? И спасёт ли нас такая точка зрения?

Крах СССР для отечественных левых интеллектуалов, да и вообще для всех, кто не согласен с губительной для России логикой капитализма, стал родовой травмой, сковывающей и практическую, и теоретическую деятельность. Проигрыш должен анализироваться, из него нужно делать выводы — и в этом смысле он страшен, но не фатален. Другое дело — «травма», вызывающая иррациональный страх и отчаяние, тормозящая и анализ, и дальнейшую жизнь.

Одни пытаются отмахнуться от травмирующего опыта: мол, развал СССР обусловлен случайностью, чьим-то предательством или кознями США. Формула здесь: мы всё делали правильно, но враг оказался сильней. Логичный вывод: «всё схвачено», выигрыш невозможен. А значит, в лучшем случае социалистов ожидает героическая смерть.

Другие доказывают, что ничего социалистического в СССР не было, да и быть не могло; поражение Советского Союза было предопределено и неизбежно с самого начала. Чтобы сделать успешную революцию, по их мнению, следует сначала расстелить повсюду соломку, всё семь раз отмерить — а резать уже в далёком-далёком будущем, когда кто-нибудь умрёт: эмир, ишак или социалист.

С первым подходом хочется солидаризироваться: он предлагает действовать «по-старинке», но всё-таки действовать. Практика же сильно отрезвляет умы. Тем более — если теория марксизма, рассчитанная на передовые западные страны, не сработала в полуфеодальной Российской империи, быть может, сегодняшняя Россия окажется к ней парадоксальным образом ближе. К сожалению, всё это только в теории: нет ни активного действия левых-«реваншистов», ни активной политической жизни народа.

Второй же подход приводит его идеологов к пораженчеству, но в нём содержится стремление к честному осмыслению краха СССР. В этом смысле рассматривать его интереснее и полезнее. Надо лишь поставить под сомнение его честность, «искаженную» травмой, и поспешность его выводов.

Именно второй подход тезисно излагается в книге доктора экономических наук Михаила Воейкова «За критический марксизм. Полемика с учёными». В ней выступления автора за разные года сгруппированы в пять глав: о классиках марксизма, о революциях 1917 года, о либерализме, о рабочем классе и о современных реформах.

Основой взгляда Воейкова является открыто провозглашаемый экономический детерминизм (который он иногда отождествляет с диалектическим материализмом, хотя именно «диалектики» тут и нет). Для автора это означает несколько большее, чем просто тезис о том, что социализм может быть построен только в экономически развитой стране, т. е.только после предельного развития и «перезревания» капитализма. А именно: то, что Великий Октябрь был не социалистической революцией, а… буржуазной! А значит, что всю историю большевизма и, шире, СССР нельзя рассматривать как некую реализацию социализма. Следовательно, крах Советского Союза не опровергает никаких положений марксизма и коммунизма (за их полным отсутствием в СССР). А значит, никакой родовой травмы нет!

Поскольку эта логика означала бы, что марксизм так и остался бесплотным духом, утопической теорией, не имеющей основы для воплощения — Воейков замечает, что социализм всё-таки начал реализовываться, и не абы где, а в передовых странах Запада. Так, автор почему-то утверждает, что в «14 из 15» стран Европы у власти (на начало 2000-х годов) стоят именно социалисты.

Выводы из этого рассуждения — характерные. Во-первых, «народ-богоносец» надул: фабричные рабочие, которые должны строить социализм, либо его предали (почему-то в лице СССР, хотя, как мы теперь знаем, Союз не был социалистическим), либо исчезли (!), либо переехали в другие страны (что, похоже, для Воейкова — то же самое, что исчезли). Конечно, поправляется автор, пролетарии не исчезли совсем: их труд изменился, старые формы организации больше для них не работают, — а значит… Для социалистов они больше не интересны! Воейков справедливо критикует смешение учителей и водопроводчиков в один класс «наёмных работников», указывая на различие в условиях их труда и в их интересах, — но от позитивного анализа, поиска нового передового класса (или части класса) отказывается. В некоторых местах — принципиально.

Более того, вопреки всякому «материализму», Воейков назначает передовым революционным классом самого себя. Якобы интеллигенция сегодня должна самостоятельно заняться изменением общества. Конкретно имеется в виду попытка повлиять на «национальный капитал» (наличие которого в условиях империализма, то есть власти международного капитала, похоже, не доказывается). В некоторых выступлениях Воейков соглашается, что интересы капиталистов и интересы остального народа в России находятся в резком противоречии: даже разрушение экономики играет на руку сегодняшнему «бандитскому» капитализму. Но это не мешает автору считать, что интеллигенция сможет «сдержать» и даже скорректировать «дикий капитализм» — не обладая никакой базой опоры, а только моральным и интеллектуальным авторитетом (сомнительным в глазах капитала, который уже выбрал себе либеральных идеологов)!

Если, как говорит Воейков, Ленина и большевиков тянули за собой массы крестьян, солдат и (меньше) рабочих — то самого автора тянут за собой массы капиталистов.

Особенно озадачивает оценка Воейковым 90-х как «первых шагов» капитализма в России. Если в СССР не строился социализм, а развивалось капиталистическое хозяйство под внешней личиной «социализма в отдельно взятой стране», даже «национал-большевизма» — почему мы должна начинать всё сначала? Как тогда объяснить фиксируемое автором уменьшение фабричных рабочих — если капитализм только начал развиваться? И т. п.

Не является ли более логичным противоположный вывод: в эпоху СССР капитализм в России развился настолько, что сумел сбросить все внешние ограничители (идеологию, госконтроль и пр.), встроиться в мировую систему и т. д. А значит, в перестройку мы как раз наиболее близко подошли к состоянию, «удовлетворительному» для социалистической революции — с развитым производством, обострившейся эксплуатацией, конфликтом между «элитами» и «народом» (в котором даже мелкая буржуазия была в основном уже подавлена)? Почему в столь сильно изменившихся условиях «экономический детерминизм» снова сработал в пользу именно буржуазного (уже третьего, если верить Воейкову!) переворота?

Попробуем указать на основные недочёты логики автора. Во-первых, даже с точки зрения «экономического детерминизма» он недооценивает международную структуру капитализма, существовавшую уже в начале XX века, и ставшую ещё более существенной сегодня. Империализм предполагает, что не все страны мировой капиталистической сети развиваются в равной степени и в равных условиях: происходит специфическое «разделение труда», когда благо одних покупается ценой недоразвитости других. Например, сегодня Россия встроена в международную систему как сырьевой придаток — и надеяться на развитие промышленности (или даже науки) в этих рамках очень странно. Пойти наперекор этому «детерминизму» можно, только провозгласив построение капитализма в отдельно взятой стране, что гораздо более абсурдно, чем идеологема сталинского СССР.

Отсюда рождается ленинская революции в отстающих странах: как в рамках нации восстаёт самая задавленная, доведённая до отчаяния и тупика категория граждан, так в мировом масштабе первой поднимается страна, которой досталось самое тупиковое место в разделении труда.

Далее мы должны ввести в оборот «диалектическую» компоненту «материализма». По Воейкову, переход между формациями осуществляется механически и, похоже, одномоментно. Так, автор утверждает, что если построенный социализм подразумевает сознательный контроль над ведением хозяйства и распределением, то сначала мы должны реализовать этот сознательный контроль (в рамках капитализма!), а только потом — переходить к социализму.

Стоит напомнить, что по Марксу «чистых категорий» в реальности не существует: нет просто «яйца» и просто «курицы», нет моментального перехода одной категории в другую. Есть же наличное бытие, в котором скрыты его противоположности (снятое становление, а значит — и противоположность бытию): проще говоря, господствующая формация (будь это капитализм или уже социализм) содержит в себе «зачатки» и даже некоторые части своих «конкурентов». Это как бы обеспечивает изначальную «расстановку сил» перед боем. Обладающий же волей и сознанием человек может «опираться» на то или иное начало. Иными словами, мы имеем дело с игровым полем, ограничивающим возможные решения, но не с механическим детерминизмом: «Победит Х, и никто больше».

Очевидно, что СССР не был буржуазной страной: уже ликвидация крупной частной собственности заставляет нас рассматривать его как более сложное явление. Февральская революция сделала явным включение России в мировую капиталистическую систему (произошедшее по факту раньше, если верить «Империализму» и «Развитию капитализма в России» Ленина). Однако в рамках этой системы Россия могла не так уж много: лидерам Февраля связывала руки не какая-то их бесталанность, а интересы капиталистического мира, проникшего на российскую территорию и экономически, и политически (затем — и военно). Интересы, связанные с устремлениями и личной выгодой этих лидеров. Сама же капиталистическая система, как целое, находилась в начале ХХ века в серьёзном кризисе (который пытались разрешить в том числе и войной), а Россия должна была принять на себя все его минусы.

Воейков при описании СССР ссылается на левую оппозицию в партии большевиков, конкретно — на «Преданную революцию» Троцкого, но не улавливает в их идеях важных тонкостей. Можно сказать, что в России сложилась ситуация, благоприятствующая социалистической революции (как «активации» предпосылок для движения к социализму), но не хватало базы для собственно построения и уверенного существования коммунизма.

Не все социалистические меры были сразу поддержаны народом: например, для коллективизации потребовалось пройти период раздачи земли крестьянам и последующего изъятия этих земель растущим классом кулаков. Уровень грамотности, производительность труда и т. д. не очень располагали к сокращению рабочего времени, политическому образованию, развитию самоуправления. Внешние угрозы побуждали к простым и быстрым решениям — не «новым», ещё никем не опробованным, а старым, «проверенным». Борьба за ограниченные возможности потребления, подстёгиваемая объективной угрозой голода, плохо уживалась с действительно общественной собственностью.

Однако элементы (как минимум) социализма, как и сейчас в Китае, оказались объективно необходимы России для развития. Эта необходимость позволила большевикам прийти к власти и даже построить социализм (если понимать его как первый этап коммунизма, не преодолевший до конца внутренние противоположные тенденции). Однако дальнейшее социалистическое развитие натолкнулось на совсем не соответствующую ему материальную базу, питавшую в обществе противоположные, частно-собственнические тенденции. Ленин и Троцкий первоначально надеялись, что на революционной волне они успеют «подтянуть» базу за счёт помощи других стран, в которых также придут к власти коммунисты. Затем надежда переместилась на просто экстренное, мобилизационное развитие собственных производительных сил: в частности, создание рабочего класса, который подтолкнёт революцию дальше.

Нужно быть сильно предвзятым, чтобы сказать, будто этот «эксперимент» закончился полным провалом. СССР стал могущественной страной, пробудил социалистические движения в других странах. Его «пробуксовка» и перерождение были высоко вероятны, и этот сценарий в итоге состоялся — но социалистический порыв тоже оставил свой очевидный след.

Вопрос сегодня — не в том, чтобы дождаться, когда социализм построится сам собой. Актуальная проблема — в создании правильного «игрового поля», позволяющего понять, какие тенденции есть в современной России и на что можно опереться социалистам. Воейков в одном из выступлений вскользь говорит о том, что надо бы проанализировать все категории современных наёмных работников, их интересы и условия труда. К сожалению, этому вопросу уделяется фатально мало внимания. Мы также слишком легко говорим о месте России в международном разделении труда и о последствиях этого места для разных слоёв народа: нужно повторить хотя бы ленинский анализ «Империализма». Вероятно, анализ развивающихся стран (в первую очередь — Китая и Вьетнама) также нужно включить в этот список.

Пораженческая позиция социалистов держится на упрощенчестве, на излишней вере в предопределенность — при невнимательном анализе идущих в обществе процессов. При правильной направленности — на осмысление — пораженцы слишком быстро это осмысление обрывают, переходя к поспешным выводам. Процесс этот иррациональный — а значит, его можно преодолеть.
Tags: Диамат, Ленин, МЕТОДАМИ НОМЕНКЛАТУРНОГО ФЕОДАЛИЗМА, Номенклатурный феодализм, Социальная гидропоника, искусство возможного, история ВКП (б), капитализм, классика, классовая борьба, марксизм-ленинизм, окончательное ешение евгейского вопгоса, со своим самоваром, советы бывалого, сознание и битие, сознание или бытие, социалистическая законность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment