rainhard_15 (rainhard_15) wrote in zampolit_ru,
rainhard_15
rainhard_15
zampolit_ru

Рождественская быль от соратника.

Оригинал взят у rainhard_15 в Рождественская быль от соратника.

П.Н.Краснов

Елочка

Против празднования Рождества.

Советские власти запретили рождественские

выставки в магазинах.

Рождественский товар спешно убран из витрин,

в которых он был уже выставлен.

Это запрещение вызвано ходатайством общества безбожников.

Во дни праздников, как и в предыдущие годы,

в театрах будут устроены лекция безбожников.

Из газет.

Это было 4-го декабря, когда Миша почувствовал:

- Вот она!.. Елка!..

Он вышел, как всегда в девятом часу, в гимназию. Всё было так обыкновенно. В утренней, предрассветной, туманной мгле по побелевшему за ночь снегу тянулись обозом сани с рогожными койками и в них белыми кубами лежали глыбы снега - совсем - сахар-рафинад. Широкая Кабинетская упиралась в туманы, и в них едва намечались на сером небе староегерские низкие казармы и казались прозрачными. Теплело. Раскидистые липы и дубы гимназического сада сбросили вчерашний иней и проглянули черные ветви над улицей. У немецкой булочной Бетткера стояло у окна три гимназиста. Миша узнал сейчас же по ранцевой крышке, - рыжей с белыми крапинами, Гольмстена, своего одноклассника. С ним были Леонов и Молохов... Миша перебежал к ним и остановился, затаив дыхание... Ёлочка...

Правду сказать, она мало походила на настоящую ёлку. При ярких, жёлтыми бабочками, горящих газовых рожках Миша увидал на полке над грудами французских, солёных и маковых булок, плюшек и сладких “гуськов” с коричневой коркой, усыпанных крупным сахаром, сделанного из гипса сахарного деда. На нём была коричневая, колпаком, шапка, коричневый на белом бараньем меху полушубок и валенки. Весь он был немного больше четверти аршина и в руках у него была, ну, совсем маленькая-маленькая ёлочка, но Миша сразу понял - не настоящая ёлка. Иголочки хвои были бледно-зелёные и лежали каким-то пухом. На ветвях висели крошечные яблоки красные и синие свечечки стояли на концах веток, а на вершине была фольговая звезда. По сторонам деда в коробках лежали пёстрые пряники, парафиновые свечи и переливавшиеся разноцветными огнями бусы, из дутого стекла.

Леонов точно угадал Мишины мысли и, дуя в красные, иззябшие кулаки, сказал:

- На рынок... На Разъезжей... Ночью... привезли настоящие... я видал... Целый лес...

И то, что привезли ночью, и “целый лес” - показалось Мише важным, знаменательным и будто даже таинственным. Он представил себе, как везли ёлки ночью по тёмным, затихшим улицам, как курчавилась и белела от инея шерсть на маленьких круглозадых лошадках с подвязанными хвостами и скрипели широкими ободами низкие, разлатые сани, а подле шли мужики и пахло от них так сладко: дёгтем, овчиной и махоркой. Эта в миг представившаяся Мише картина сделала эти ёлки у круглого рынка значительными и важными. Их непременно было нужно посмотреть.

В гимназии всё шло обычным порядком, и ничто не говорило о Рождестве. Колоколов звучным голосом, напирая на “о”, диктовал и надо было вдумываться, где поставить “ять” и где “е”. И в голове под диктовку прыгала затверженная таблица: “белый, венок, вено... лекарь, лень, лепить”... На латинском склоняли “aquila” и спрягали “ато” и длинная грамматика Ходобая была раскрыта, а Леонов стоял за наказание у доски и строил за спиною учителя страшные рожи: - нельзя было не рассмеяться. На “чистописании” - Вильгельм Каспарович Брок каллиграфически вывел на доске - мел так славно трещал под его пальцами - “Без Бога не до порога” и заставлял писать под его команду. Счёт обозначал нажим. Ритмично звучал по затихшему классу его голос:

- Раз-два-три-четыре, раз-два, раз-два, раз-два-три.

Миша усердно выводил буквы, а сам косил глазом на соседа Леонова. Он заметил, что прозрачная капля накоплялась на кончике его носа и теперь следил, упадёт она на его тетрадь, или нет. От этого двойного внимания косили и падали чёрные, блестящие буквы и не попадали на бледно-зелёные линейки “каллиграфической” тетради.

Ёлка забывалась.

После большой перемены, когда на узких лакированных скамьях без спинок “жали масло”, носились по большому двусветному залу, прыгали и визжали, а Миша со слов Леонова заучивал: “Ты картина - я портрет, ты скотина, а я нет”, ужасно как казалось это умно и смешно, - в мёртвой тишине класса арифметики, где свирепствовал Вым Палыч Кондратьев, и где Молохов, чётко постукивая мелом по чёрной деревянной доске, высчитывал, когда наполнится водою бассейн, а все остальные сидели истуканами в тоскливом ожидании, кого вызовут дальше, - Миша и совсем начал забывать про Рождество.

Но, когда пробил на лестнице звонок и вслед за Вым Палычем, чёрной стайкой выбежали в коридор гимназисты, - оно сразу напомнило о себе. Из-за запертой двери большого зала доносились медленные звуки фис-гармонии и большой гимназический хор, ещё неуверенно, сбиваясь и повторяя, пел:

“Рождество Твое Христе Боже наш!..” Потянуло глядеть ёлки.

* * *

На улице стало светлее. Небо было сумрачно, дали туманны. И мягко, не скрипя, скользили извощичьи санки. Иногда резко стукнет подкова по камню, брызнет загадочной золотой искрой и опять лёгкое прикосновение к рыхлому снегу лёгких конских копыт. Пахло каменным углем, свежестью и... ёлкой. Панели были густо посыпаны жёлтым пушистым песком. И уже издали учуял Миша запах хвои, увидал у рын ка тёмный лес стройных ёлок и с Леоновым, и Молоховым кинулся туда.

У рынка, в той части, что выходила на Николаевскую, всё было, как и всегда. Громадные обледенелые белуги стояли, как колоды, прислонённые к стенам. В широких берестяных корзинах лежали мороженные судаки, и серебристый снеток казался маленькими червяками. В круглых зелёных коротых под сетью, в студёной воде плавали живые сиги, лещи и окуни, и прямо на рогожах, горами была навалена желто-спинная корюшка. Крутые лестницы, посыпанные песком, вели в подвалы. Рыбники в длинных полушубках, с белыми холщовыми передниками Похаживали подле лавок. Загибая на Разъезжую, висели и стояли кроваво-красные бычьи туши и телята, и целые шеренги серых и белых зайцев лежали прямо на панели, как убитые лесные солдаты.

И вот за ними то, за зайцами, пришельцами из тёмных лесов, и раскинулась роща ёлок.

Одни стояли, воткнутые в снег, широко раскинув лапы ветвей, другие имели ветви задранные к верху, перевязанные мочалой, третьи лежали горою в санях с выпряженными лошадьми и поднятыми к верху кривыми некрашеными оглоблями.

Синий сумрак был среди них. И густо, и пряно пахло свежей мглою.

Миша долго стоял между стеною ёлок и рынком в узком душистом проходе и его мысли неслись в леса, где росли эти ёлки, что ночью привезли в город. Ему казалось, что он видит их ещё живыми. Под их широкими лапами укрываются зайцы, и снегири, и чижи порхают по их зелёным ветвям... Лесною отрадою веяло от них.

Ему было жалко ёлок и вместе с тем поднималось в душе чувство благодарности им за то, что, пожертвовав собою, они приехали в город, чтобы украсить их городское Рождество.

* * *

С этого дня для Миши всё переменилось в тёмном Петербурге. Дни были всё такие же короткие и сумрачные. Вставать приходилось при огне и первый урок шёл при пахнущих керосином лампах. На улице был туман и лёгкий мороз, и в сумрак уходили улицы с горящими с трёх часов дня фонарями и ярко сверкающими окнами магазинов, но всё стало иным, всё зажило напряжённою жизнью в ожидании Рождества Христова.

По всему городу вестниками Господня Праздника стали ёлки, везде появились выставки Рождественских подарков и ёлочных украшений. И улицы, такие раньше чинные, холодные, скучные - расцветились, приоделись и стало интересно ходить по ним.

На Троицкой, на углу Лештукова, в “Мастерской учебных пособий и игр” такие интересные появились вещи. Настоящие кирпичики белые и красные. Из них можно строить дома, печи, фабрики - всё, что угодно... или, - формы и к ним гипс, и краски, и можно делать отливки прекрасных барельефов, белых, розовых, голубых... Настоящий переплётчик... Материалы для делания цветов - ну это больше для девочек... Столяр и плотник... Выпиловочные станки и целые кипы громадных листов с рисунками для выпиливания... Кружилась голова от думы -что испросишь у мамы, о чём намекнуть?.. А, может быть, сама мама ещё лучше придумает?

По пути к Невскому и на самом Невском ёлки своими зелёными рощами завоёвывали всё новые и новые места. Они выстроились у Пяти углов, они большим густым лесом стали между широкой панелью Невского и Гостиным Двором от Публичной библиотеки до Думской башни. Сколько их там было! Наверно не меньше тысячи!

У Вольфа - книги. В красных с золотом переплётах. В пёстрых обложках, где были индейцы в уборах из перьев орла, слоны, львы, кораблекрушения... Майн-Рид, Купер, Густав-Эмар, Жаколлио... и между ними скромный Карамзин, певец Средней Азии и Туркестана, милый Немирович-Данченко, Полевой, Сысоева...

В конце Невского, в громадных окнах магазина Александра, горела сотнею огней величественная ёлка. Серебристый иней осыпал её сверху до низу, ватный снег лежал на широких лапах, отягощённых игрушками, - а кругом: - и лошади, и собаки, и слоны, и целые зверинцы, и армии солдат, и барабаны, и ружья, и лики со стрелами, и настольный бильярд, и фокусник в доме... и куклы... куклы... куклы...

Против Александра горели окна у Кнопа, а дальше опять по теневой стороне манили выставками красок Крих и Дациоро своими картинами...

Или и правда стать художником?.. Акварелистом?.. Или начать писать картины масляными красками? Так, должно быть, вкусно выжимать из серебряных трубочек на тёмную палитру яркие, пёстрые краски, Миша видел в Эрмитаже, Миша знает, как это делается. Он подолгу смотрел, как в просторных тёплых залах Эрмитажа художники копировали картины. Как упадал на полотно нежный малиновый “Крап-лак”, и, смешиваясь с белилами, давал такие дивные, розовые тона...

А, когда в воскресенье, - это уже перед самым Рождеством, - пришло “Новое Время” необычно толстое, в десять страниц -всё объявления о ёлках, о подарках, об игрушках, всё стало ясно. Миша читал его и мечты бродили в возбужденной голове. Кем быть? Кем стать? Что делать в часы праздничного досуга, в дни Рождественских каникул? Тяжёлая, холодная зима делилась праздником Рождества Христова на две части и проходила незаметно. С неба, прикрытого вечными тучами, младенец Христос будто вспоминал о тысячах детей на земле и посылал им в сверкающей ёлке свою улыбку.

В ёлках, в блеске магазинных выставок” в праздничной сутолке Гостиного двора, в оживлении улиц, где густою вереницею неслись извощики и где так красиво басисто раздавались голоса кучеров: “Э-ей!? Поберегись!”, в толпе прохожих, с радостными оживлённо-озабоченными лицами, идущих с пакетами, увязанными бумагой, в ёлках, несомых посыльными в алых шапках, Миша чувствовал, видел всеми нежными струнами своей детской души, ощущал, что близится день благости Господа, день радости Рождения Сына Божия -Иисуса Христа, день завета вечной жизни. Это говорила ему вечная зелень милых душистых ёлочек.

И, когда в ярко озарённой свечами, - множеством свечей, -гимназической церкви, дружный хор вдруг стройно и звонко грянул:

“Рождество Твоё, Христе Боже наш, возсия мирови свет Разума”, всё всколыхнулось в Мише нежною глубокою благодарностью Господу за все те радости, что Он ему посылает.

Миша знал: за запертыми с утра дверями гостиной его ожидает блестящая ёлка... Миша знал, что дома, после службы, его ждут милые мамины, палицы и тётины подарки - знаки той любви человеческой, что греет теплее солнца.

И Миша всю жизнь хранил память об этой ёлочке, об этих ёлочках своего Петербургского детства.

И уже не стало ёлок... Не было подарков... Умерла милая мама... Никого не осталось... Одинокий, бездомный, всем чужой Миша бродил бобылём по белу свету, лишённый Родины, лишённый всего дорогого.

А всё же... Когда грянет в сочельник церковный хор: - “Рождество Твоё Христе Боже наш” - вдруг встанут, поплывут картины детства, ёлочка, не похожая на ёлочку, всего в вершок, в руках у деда из раскрашенного гипса в булочной Бетткера, и тысячи ёлок славного милого старого Петербурга вспомнятся в чужой, далекой стране.

И в эти дни крепче станет вера, что не оставит Христос - Младенец и его старого-младенца и пошлёт ему на Рождество подарок, о чём так страстно молит он у Господа вот уже одиннадцатый год!..

Как раньше дарил солдатиков, дарил книги в красных с золотом переплётах, дарил холст и краски, дарил радости счастливой семейной жизни у себя дома...

Смилуется... и подарит теперь самым дорогим подарком -выстраданной бесконечно любимой Родиной...

“Новое Время”,

№2305, 7 января 1929 года.

г. Белград (Югославия)

Tags: Изнанка тьмы, история России, повторение пройденного
Subscribe

  • Мысли вслух о левых и очень левых

    Из старенького - от 23 октября 2013 года - livejournal напомнил. В продолжение одной сегодняшней дискуссии. Актуальности не теряет, а стало быть -…

  • Революционным курсом!

  • Знакомые всё лица!

    Это военспец и эксперд по Беларуси, вшивый полкан-имперец из белорусской глубинки, принятый в военное училище по льготному внеконкурсному спецнабору…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments