drugoy_dolboeb (drugoy_dolboeb) wrote in zampolit_ru,
drugoy_dolboeb
drugoy_dolboeb
zampolit_ru

F1. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЕВГЕНИИ ЕВТУШЕНКО

Оригинал взят у galkovsky в F1. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЕВГЕНИИ ЕВТУШЕНКО


Под порядком нумерации «F» я буду размещать заметки на злобу дня.

Евтушенко был поэтом. Он умел писать стихи, причем речь не идет о простой версификации. У него есть много удачных стихотворений.

Вот собственно и всё. В данном случае это определяющая информация, позволяющая верно судить о человеке.

То, что о Евтушенко говорили последние 50 лет, это, большей частью, болтовня озлобленных советских мещан, адресованная не ему лично, а вообще поэту как типу личности. Мол, много о себе человек понимает, говорит об непонятном, нервный, носит нашейные банты и ювелирные изделия, четыре жены и пять детей, пьёт, курит, дебоширит, а также социально слабый.


Всё это и есть профессиональные признаки поэта, присущие ему имманентно, как члену сословия. Поэт впечатлительный внушаемый человек, поглощённый собственными переживаниями, поэтические творчество основано на импровизации и просто-таки требует «рассеянного образа жизни».

К этим видовым свойствам поэта можно добавить личные качества Евтушенко-человека. Евтушенко был весёлым и позитивным, добрым и совестливым. Для его рода деятельности он отличался поразительным трудолюбием, любил и уважал отечественную культуру. Он прекрасно читал стихи (особенно свои) и мог держать в напряжении большой зал и час и два.



Вся бессмысленная критика Евтушенко (бессмысленная, ибо нелепо обвинять врача в том, что у него характер и мировоззрение врача, а поэта в том, что у него характер и мировоззрение поэта) лучше всего изложена им самим, как это и полагается «рапсоду»:

«За тридцать мне. Мне страшно по ночам.
Я простыню коленями горбачу,
лицо топлю в подушке, стыдно плачу,
что жизнь растратил я по мелочам,
а утром снова так же её трачу.

Когда б вы знали, критики мои,
чья доброта безвинно под вопросом,
как ласковы разносные статьи
в сравненье с моим собственным разносом,
вам стало б легче, если в поздний час
несправедливо мучит совесть вас.
Перебирая все мои стихи,
я вижу: безрассудно разбазарясь,
понамарал я столько чепухи...
а не сожжешь: по свету разбежалась.

Соперники мои,
отбросим лесть
и ругани обманчивую честь.
Размыслим-ка над судьбами своими.
У нас у всех одна и та же есть
болезнь души.
Поверхностность ей имя.
Поверхностность, ты хуже слепоты.
Ты можешь видеть, но не хочешь видеть.
Быть может, от безграмотности ты?
А может, от боязни корни выдрать
деревьев, под которыми росла,
не посадив на смену ни кола?!
И мы не потому ли так спешим,
снимая внешний слой лишь на полметра,
что, мужество забыв, себя страшим
самой задачей - вникнуть в суть предмета?
Спешим... Давая лишь полуответ,
поверхностность несём, как сокровенья,
не из расчета хладного,- нет, нет! -
а из инстинкта самосохраненья.
Затем приходит угасанье сил
и неспособность на полёт, на битвы,
и перьями домашних наших крыл
подушки подлецов уже набиты...
Метался я... Швыряло взад-вперед
меня от чьих-то всхлипов или стонов
то в надувную бесполезность од,
то в ложную полезность фельетонов.
Кого-то оттирал всю жизнь плечом,
а это был я сам. Я в страсти пылкой,
наивно топоча, сражался шпилькой,
где следовало действовать мечом.
Преступно инфантилен был мой пыл.
Безжалостности полной не хватало,
а значит, полной жалости...
Я был
как среднее из воска и металла
и этим свою молодость губил.
Пусть каждый входит в жизнь под сим обетом:
помочь тому, что долженствует цвесть,
и отомстить, не позабыв об этом,
всему тому, что заслужило месть!
Боязнью мести мы не отомстим.
Сама возможность мести убывает,
и самосохранения инстинкт
не сохраняет нас, а убивает.
Поверхностность - убийца, а не друг,
здоровьем притворившийся недуг,
опутавший сетями обольщений...
На частности разменивая дух,
мы в сторону бежим от обобщений.
Теряет силы шар земной в пустом,
оставив обобщенья на потом.
А может быть, его незащищенность
и есть людских судеб необобщенность
в прозренье века, четком и простом?»


Следует понимать, что шестидесятники это не только первое вполне советское поколение, но и последнее поколение ещё русское. Не будучи сами русскими людьми, шестидесятники знали и помнили русских, часто русскими были их родители. А по тому, что пережили шестидесятники в детстве и отрочестве, это персонажи шекспировских пьес. Шестидесятники, при всех их недостатках и смешных чертах, были поколением гигантов.


1954, брак с Беллой Ахмадуллиной.

Очень легко обвинять Евтушенко в сервильности или измене своим идеалам, но этот человек прошёл через несколько эпох, а перепад давлений например между 40-ми и 60-ми был таков, что людей разрывало напополам, как глубоководных рыб, вытащенных на поверхность.

Через всю жизнь Евтушенко пронёс любовь к русской культуре, особенно к отечественной поэзии. Он составил отличную поэтическую антологию, по которой виден почти безукоризненный вкус. Евтушенко прекрасно понимал место Пушкина, Лермонтова, Блока или же Северянина, Надсона и Клюева в отечественной культуре. Это не невежественный Лимонов.

Конечно, советскую поэзию нельзя считать органичной частью русской литературы – она так же вторична, как поэзия Чили или Перу по отношению к поэзии Испании. Но эта та область культуры, где различия наименее значительны. Маяковского или Есенина действительно можно считать русско-советскими поэтами и в этом не будет никакой натяжки. Тем более это верно для нерусских поэтов, начавших своё творчество в исторической России.

В этническом отношении Евтушенко типичный новиоп, но в смысле культуры новиопство это умозрительное упрощение. Если разобраться, в новиопах всегда существует русская культурная основа, соседствующая с тем или иным инородным «замедлителем».

Этим замедлителем у Евтушенко было не еврейство или украинство, а немецкое происхождение. Его настоящая фамилия – Гангнус. Это не просто немец, а немец, детство и отрочество которого прошло в германофобской стране и германофобском мире.



Внешне Евтушенко – хрестоматийный немец.





Отсюда возмутительная фантасмагория «Бабьего Яра». Нелепый и оскорбительный для русских пафос стихотворения (русские сильно пострадали от евреев за годы советской власти) совершенно стереотипен для немцев.

«Еврейской крови нет в крови моей.
Но сыплю в раны перец
я всем антисемитам, как еврей,
и потому - я настоящий немец!»


Под этом подписались бы и Ясперс, и Хайдеггер. А пожалуй, и Гёте.

Немецкая кровь делает более ясной многие поступки Евтушенко, да и его внешний облик: манеру шутить, держаться, даже мимику и жесты.


Деланное «негодование» у советского истеблишмента вызвал отъезд Евтушенко в США в 1991 году. Ишь ты подишь ты – 60-летний человек осмелился переехать в Америку, чтобы преподавать там русскую литературу. Евтушенко был либеральным советским литератором, весь социальный пафос его деятельности заключался в демократизации СОВЕТСКОГО общества. Соответственно и пик его политической активности пришёлся на перестройку. Когда СССР распался, политическая активность Евтушенко потеряла смысл. Альтернатива заключалась или в превращении в украинского или прибалтийского националиста, чему русский поэт был совершенно чужд, или в новиопском перерождении в представителя космополитической компрадорской буржуазии, чему Евтушенко был чужд ещё более. Да и бегать 60-ти летнему человеку по бандитско-лужковской Москве было невместно. Многие его соратники бегали, выклянчили государственные и частные подачки, и живут не тужат. Мне, однако, представляется, что избранная Евтушенко роль это роль более НРАВСТВЕННОГО человека. К тому же никакого брайтон-бича с Евтушенко в Америке не случилось. Он продолжал любить Россию, заниматься позитивной культуртрегерской деятельностью, да и вообще жил на два дома. Как и положено немцу – человеку по определению честному, порядочному и трудолюбивому.

И кстати внуку Рудольфа Вильгельмовича Гангнуса было бы вполне естественно вспомнить свои европейские корни и уехать на пмж в Германию. Как раз из патриотических соображений. Германская «алия» была тогда на подъеме.

Но почему-то отъезд Евтушенко (я хорошо помню то время) вызвал неимоверное озлобление. Думаю, как раз потому, что по своему типу поведения, по своим словам и поступкам Евтушенко всегда был простодушным российским немцем – мальчиком для битья у русских задир.


Это заставляет иначе посмотреть и на его «клоунские наряды». Действительно 75-летний Окуджава, Астафьев или Солженицын смотрелись бы в нарядах Евтушенко сбрендившими мещанами. Но Евтушенко не мещанин, а европейский поэт. Стиль его одежды узнаваем на Западе, там так одевается часть интеллектуальной богемы. И весь стиль жизни Евтушенко всегда был абсолютно западным, «петербургским». Он был и остался русским немцам, несмотря на всю советско-азиатскую пургу, которая мела вокруг него 60 лет. Голос крови и зов предков.

Вот это, думаю, главное, что бесило добрых «соотечественников».

Андрей Тарковский, талантливый новиоп с кавказским замедлением, шипел у себя в дневнике:

«Какая бездарь! Оторопь берет. Мещанский Авангард. В свое время Северянин был в тысячу раз талантливее. А что от него осталось? «Ананасы в шампанском»? И презрительные улыбки. Жалкий какой-то Женя. Кокетка… В квартире у него все стены завешаны скверными картинами. Буржуй. И очень хочет, чтобы его любили. И Хрущев, и Брежнев, и девушки…»

Желание нравиться для поэта конечно страшный грех; Северянин по какой-то странной аберрации до сих пор считается русскими интересным поэтом; а если от Евтушенко останется только «поэт в России больше чем поэт», уже это не «ананасы», а достойное место в отечественной культуре. Но главное не в этом. На стенах у Евтушенко висели подлинники Шагала и Пикассо, ЛИЧНО ПОДАРЕННЫЕ АВТОРАМИ.

Думаю, это и есть основная причина презрения к Евтушенко со стороны современных деятелей культуры. Им важно объявить культурный статус шестидесятников фикцией, а то, что делали эти люди, пошлой болтовнёй. Тогда перестанет существовать проблема культурной дегенерации, идущей последние 20 лет «и конца этому не видно».



Пикассо.




Кеннеди.

Сейчас фразочки Евтушенко (да и Тарковского): «сидели мы как-то в кафе с Мастрояни»; «Сартр попросил мой автограф»; «я Кеннеди и говорю» - воспринимаются как неправдоподобная похвальба, а презрение Запада к пострусским дошло до стадии присуждения нобелевской премии Акакии Акакиевне Алексиевич.

Выходит, что и Евтушенко должен быть порван и втоптан в грязь. Бо не по чину ватникам.

Но бороться с культурой довольно сложно. А уж конкретно со стихами…

«Я что-то часто замечаю,
к чьему-то, видно, торжеству,
что я рассыпанно мечтаю,
что я растрепанно живу.
Среди совсем нестрашных с виду
полужеланий, получувств
щемит:
неужто я не выйду,
неужто я не получусь?
Меня тревожит встреч напрасность,
что и ни сердцу, ни уму,
и та не праздничность, а праздность,
в моем гостящая дому,
и недоверье к многим книжкам,
и в настроеньях разнобой,
и подозрительное слишком
неупоение собой.

Со всем, чем раньше жил, порву я.
Забуду разную беду,
На землю, теплую, парную,
раскинув руки, упаду.
О те, кто наше поколенье!
Мы лишь ступень, а не порог.
Мы лишь вступленье во вступленье,
к прологу новому пролог.
Тревоги наши вместе сложим.
Себе расскажем и другим,
какими быть уже не сможем,
какими быть уже хотим.
Жалеть не будем об утрате,
самодовольство разлюбя…

Завязывается
характер
с тревоги первой за себя».




Прощай, бедный Евгений. Евгений Галковский очень любил твои стихи.

Жизнь человека – готовый сюжет. Рассказ или фильм о Евтушенко должен начинаться так. Начало 60-х, кафе аэропорта, сидит подвыпившая компания молодых звёзд.

- Женя, а ты знаешь, когда умрёшь?
- Знаю. В 2017 году. Первого апреля.

Взрыв смеха.

Tags: Галковский, Память, работать так, чтобы товарищ Путин спасибо сказал
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments